Садись ближе к огню, путник. И слушай, да не перебивай. Ибо сказано будет не про оркестры и не про пафос, коими нынешние балагуры меряются, а про иное. Про то, как сибирские люди Smerdead призвали звук, вложили в него слово, и слово то обросло плотью и ходить стало по земле, и выть, и требовать крови. Эпичность у них — не от золоченых струн да не от труб медных, а от корня, от земли, от тех мест, где море шумит не водой, а памятью, где лес не дерево, а страж, где тракт не дорога, а морок. И огонь, что горит посередь песни, — он не простой, он тот, у которого испокон веку рассказывали сказки, чтобы не забыли, чтобы помнили: смерть — она не конец, она продолжение, только злее и настырнее. Так и здесь.
А музыка при том идет не отдельно, а словно тень за словом тянется. Играют гусляры — да не просто играют, а вещают струнами, что на душе у героев. Откроют «Генри Моргана» — и сразу в омут, в хлябь, в безумие пиратское. Не чтобы ухо разодрать, а чтобы ты понял: так душа захлебывается, когда в ней золото вместо крови. И бег сменяется остановкой, а остановка — снова бегом, и в каждом таком переломе — чудо или напасть, когда привычный мир трещит и из щелей лезет неведомое. Особливо в «Гимне нежити» — там струны звучат так, будто мертвецы встали в строй и маршируют по звездной дороге. И ударники не топчутся позади, они гудят как набат, как те колокола, что в ночь всех святых сами звонят без звонаря. И разносит люд их имена по избам: Брандахлыст, Хрыч и Накр.
А голос тут — особый сказ. Поет Козлодер — да не рыком звериным, как нынче водится, а внятно, словно добрый сказитель у костра, словно он сам там, в истории, идет с героями рядом. И ты диву даешься: выдержит ли такую речь слушатель, не утомится ли? А он выдерживает, потому что голос тот меняется, то стелется, то вдруг восстает — и кричит, а слова все равно не теряются, каждое в ухо входит, каждое оседает. А это важно, ибо в песнях тех — имена, и места, и повороты хитрые, коли б не разобрал, так бы и пропали они, как вода в песок. И одно лишь попенять можно: что порой голос тот мог бы и сам по себе петь, не держась за гитарный строй, но и так оно крепко выходит, как булыжник в мошне, — тяжело, а надежно.
А еще, слушай, под страшным тем ликом у них человечья боль прячется. Вот «Отряд спасения» — вроде бы про нежить, а на деле про то, как люди в страхе сплачиваются, как ищут друг у друга защиты от тьмы, которую объяснить нельзя. Готовые сражаться, не щадя живота своего. И это — не баловаться, не страх для потехи, а думать о том, что страх делает с людьми: сбивает ли в одну толпу, в дружину боевую, или разбрасывает врозь, каждого по своей щели. И «Каждый сам за себя» — ох, не простой это трек, путник. Началом кажется про вампиров, а оборачивается — про одиночество, про то, как человек человеку теперь не брат, а сосед по тесноте, и это и есть самая главная беда. И те, кто слова те складывали в этих двенадцати сказаниях, — ЧичЪ, Деметр Грэйл да Алекс Дьяк, — они не учат, не тычут пальцем, а просто показывают, что есть, и ты сам, слушатель, решай, что с тем делать. Это по-старому, по-честному.
А образы, кои бродят по тому альбому, — три их лика. Первый — порог, межа, черта. Само имя альбома — «Ночь всех святых»— о том, как грань меж мирами становится тоньше, и мертвые могут шагнуть к нам, а живые — не вернуться. И в каждом треке тот мотив стелется: в «За чертой» он прямо назван, в «Гимне» и в «Волколачьей» — тоже, и даже в пиратской открывашке речь о том, как человек перестает быть человеком и становится иным. Второй лик — огонь, костер. Он собирает людей, он — центр сказания, но он же и жжет, и губит, и не знает пощады. В последней песне Алекса Дьяка тот костер вспыхивает уже не на земле, а в бездне, среди звезд, и это тот самый огонь, который мир видел при рождении. И третий лик — зверь, нежить. Но не как зло, не как враг, а как иное состояние: стать им можно не от проклятия, а от выбора, или от судьбы, или чтобы от муки человеческой избавиться. И всегда это — переход, всегда — превращение, всегда — дверь, что открывается с той стороны.
А «За чертой» — она среди всех особенная. Она не закрывает историю, ибо истории одной нет. Она закрывает тайну, переводит разговор с земли на небо, где уже не страшны ни волколак, ни зомби, ни пират с золотыми глазами. И строчки те — как будто старые колдуны наговаривают: «Загорается в бездне костер, у него пляшет образ нетленный, вырывается в космос танцор и восходит под купол вселенной». Тут уж не быт, не лес, не корабль — тут вселенная разверзлась, и ты стоишь на краю. И альбом, что начался с моря и чащобы, заканчивается там, где земля кончается. Одна бездна и свет, который не спасает, но — горит. А значит, есть свидетель, есть память, есть тот самый костер, просто теперь он над миром, а не в лесу.
И то, что вышло у Smerdead, — редкая в наше время вещь. Альбом, который не только слушают, но и читают, и вчитываются, и спорят, кто из сочинителей что сказал, и как одна мысль от одного к другому переходит и оборачивается новым ликом. Они сделали не просто сборник мощных песен — они сделали книгу новелл, где хоррор не для красоты, а для того, чтобы говорить о самом главном: о смерти, о памяти, о людях, которые держатся друг за друга перед лицом тьмы, и о той черте, за которую каждому когда-то предстоит ступить. И если слушать его вполуха — ничего не поймешь. А если сесть, как положено, у огня, и дать ему время, и дать ему мысли, — он откроется. И когда последний звук замрет, а бездна с тем костром останется у тебя внутри, ты поймешь, что сибирские сказания у ночного пламени были не просто забавой. Это был способ сохранить мудрость. И Smerdead сегодня делают то же самое, только костер у них — из динамиков, а ужас — не дешевый, не карнавальный, а самый настоящий. И в том их сила, и в том их правда. Сказывают, что кто услышит — тот уже не забудет. Но это уже — как поверишь. А теперь затуши огонь, путник, и ложись спать. Да смотри, чтобы за черту во сне не шагнуть.
Слушать сказания «Ночь всех святых»: band.link/Iims5